Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

считал прокламацию "прискорбной ошибкой", которая задела национальную честь, показавшись пренебрежением к обязательствам Америки перед Францией, и вызвала "народные чувства кажущимся безразличием к делу свободы". Мэдисон был таким же либеральным энтузиастом Французской революции, как и его друг Джефферсон. Он без колебаний принял почетное французское гражданство и сделал это с искренней космополитической декларацией против "тех предрассудков, которые превратили искусственные границы наций в исключения из филантропии, которая должна была бы скрепить все в одну великую семью". Далее он заявил Джефферсону, что прокламация президента не только узурпировала прерогативу Конгресса в нарушение Конституции, но и "выглядит как скопированная с монархической модели". Тем не менее, Мэдисон был очень осторожен в критике самого Вашингтона, предположив, что президент "может быть недостаточно осведомлен о ловушках, которые могут быть расставлены для его добрых намерений людьми, чья политика в основе своей отличается от его собственной". Однако он сказал Джефферсону, что если президент продолжит вести себя подобным образом, он подвергнется еще большей критике, которая навсегда подорвет его репутацию и репутацию правительства.24

Пытаясь заручиться поддержкой прокламации, Гамильтон летом 1793 года написал семь мощных газетных эссе под названием "Пасификус". Они стали классическим конституционным обоснованием неотъемлемой власти президента над иностранными делами. Гамильтон утверждал, что Соединенные Штаты не только имеют право объявить о своем нейтралитете, но и президент является надлежащим должностным лицом для того, чтобы сделать такое заявление, поскольку исполнительный департамент является "органом сношений между нацией и иностранными государствами". Более того, по договорам 1778 года Соединенные Штаты не обязаны были приходить на помощь Франции, поскольку эти договоры предусматривали лишь оборонительный союз, а Франция вела наступательную войну. Кроме того, отметил Гамильтон, огромный контраст между положением Франции и Соединенных Штатов сам по себе делал бессмысленным какое-либо обязательство идти на помощь Франции.

"Соединенные Штаты, - писал Гамильтон, - молодая нация". (Обратите внимание на использование глагола во множественном числе, который оставался общепринятым вплоть до Гражданской войны). Далее Гамильтон высказал основное предположение об относительной слабости Америки, которое лежало в основе всей его политики. "Их население хотя и быстро растет, но все еще невелико, их ресурсы хотя и увеличиваются, но не велики; без армий, без флотов, способные в силу природы своей страны и духа ее жителей на огромные усилия по самообороне, но мало способные на те внешние усилия, которые могли бы существенно послужить делу Франции". Наконец, Гамильтон отверг идею о том, что благодарность должна диктовать Америке необходимость помогать Франции. Благодарность, по его словам, не должна влиять на отношения между государствами; единственным соображением должны быть национальные интересы. Франция, в конце концов, пришла на помощь Америке в 1778 году только из собственных национальных интересов в победе над Британией.25

Джефферсон, считая, что американский нейтралитет превращается в "простой английский нейтралитет", был встревожен тем влиянием, которое оказывали труды Гамильтона.26 "Никто ему не отвечает, - предупреждал он Мэдисона, - и поэтому его доктрину будут принимать за исповедуемую. Ради Бога, мой дорогой сэр, возьмитесь за перо, выберите самые яркие ереси и разбейте его на куски перед лицом общественности. Нет никого другого, кто мог бы и хотел бы войти в списки вместе с ним".27

Мэдисон с большой неохотой согласился ответить, не уверенный, что сможет сравниться с секретарем казначейства в знаниях или энергии. По его признанию, эта задача показалась ему "самой неприятной из всех, с которыми я когда-либо сталкивался".28 И в результате эссе "Гельвидий", опубликованные в августе и сентябре 1793 года, показали его трудности. Мэдисон знал, что ему придется изложить некоторые сложные детали, но, как и большинство эссеистов 1790-х годов, он полагал, что "никто, кроме умных читателей, не станет вступать в подобную полемику, и для их ума она должна быть в основном приспособлена". Он избегал более серьезных вопросов, связанных с нейтралитетом Америки, и вместо этого сосредоточился на конституционных ограничениях исполнительной власти, тем самым еще больше способствуя тому, что стало своеобразной американской тенденцией обсуждать политические вопросы в конституционных терминах - тенденцией, которая имела эффект превращения споров о политике в споры о базовых принципах. В нехарактерно длинном споре Мэдисон пришел к выводу, что "Пацификус" мог заимствовать свои особые представления об исполнительной власти только из "королевских прерогатив британского правительства".29 Каждая из двух американских партий теперь однозначно отождествлялась с одной или другой из двух великих воюющих сторон.

Деятельность в Америке двадцатидевятилетнего французского министра гражданина Эдмона Шарля Жене еще больше взбудоражила общественное мнение - его титул стал признаком нового эгалитарного порядка во Франции. Никто не мог быть более неподходящим для его дипломатической миссии. Будучи министром одной из двух самых могущественных наций в мире, Жене был самоуверенным, импульсивным и напористым, практически не понимая американского правительства, с которым ему предстояло иметь дело. Он высадился в Чарльстоне, Южная Каролина, в апреле 1793 года, и во время месячного путешествия на север, в Филадельфию, его везде встречали с теплом и энтузиазмом. Американцы пели "Марсельезу", размахивали французским революционным флагом и передавали друг другу кепки свободы. Некоторые федералисты считали, что Французская революция переносится в Америку. В конце своей жизни Джон Адамс все еще живо вспоминал бешеную атмосферу "терроризма, возбужденного Жене", которая царила в столице страны поздней весной 1793 года. "Десять тысяч человек на улицах Филадельфии день за днем угрожали вытащить Вашингтона из его дома и совершить революцию в правительстве, или заставить его объявить войну в пользу Французской революции и против Англии".30

Жене было поручено заставить американцев признать свои договорные обязательства и разрешить снаряжение французских каперов в американских портах. Он также должен был обратиться к американцам за помощью в завоевании испанских и британских владений в Америке и помочь расширить то, что французское революционное правительство называло "Империей свободы".31 Находясь в Чарльстоне, он начал организовывать филистерские экспедиции против испанцев на Юго-Западе. Он даже сообщил своему правительству, что планирует "подстрекать канадцев к освобождению от ига Англии". Он убедил французского иммигранта и натуралиста Андре Мишо отказаться от планов сухопутного путешествия к Тихому океану, которые поддерживали Джефферсон и Американское философское общество, и вместо этого помочь родной Франции, объединившись с Джорджем Роджерсом Кларком и Бенджамином Логаном в Кентукки и используя набранных ими солдат для нападения на испанцев в Луизиане. Если бы этот импульсивный французский министр добился своего, Америка вскоре оказалась бы в состоянии войны и с Великобританией, и с Испанией.32

Видя себя революционным агентом, выступающим от имени международного дела свободы, Жене воспринял восторженный прием, оказанный ему в Америке, как разрешение пропагандировать Французскую революцию всеми возможными способами; более того, поначалу Джефферсон, похоже, поощрял Жене в его амбициозных планах